Понедельник, 18 Дек 2017
Главная » путешествия » Путь и духовность » Чод - НЕстрашные ритуалы Буддизма

facebook-sm  lj-sm  mail 

Чод - НЕстрашные ритуалы Буддизма

Вполне подходящими для проведения ритуала ЧОД в БУДДИЗМЕ считаются КЛАДБИЩЕ или какой-нибудь дикий участок, весь вид которого возбуждает страх; Исполнитель ритуала - лама, монах -  дует в трубу из человеческой берцовой кости, призывая голодных демонов и вампиров – он намерен устроить для них пир, накормив их своим телом.  

"Отдаю свою плоть голодным, кровь – жаждущим, кожу – голым, кости – на костер для тех, кому надо согреться. Отдаю свое счастье – несчастным; свое дыхание – чтобы вернуть к жизни умирающего.

Да падет позор на мою голову, если пожалею себя; да падет позор на вас, жалкие демоны], если не посмеете взять свою добычу...»

Это действие ЧОДа называется «красная еда». За ним следует «черная еда»; мистическое значение этого действия раскрывается только ученикам, прошедшим посвящение в высшие степени.

Духи поедают тело ученика. Эго сгибаеется под пытками. Пока постепенно пиршество демонов не исчезает. Полная тишина среди мрачного пейзажа. Теперь монах должен представить себе, что превратился в небольшую горку человеческих костей, плавающих в озере черной грязи: грязи горя, морального разложения, которым потворствовал в течение бесконечных жизней – начало их потеряно в ночи времен. Ему надо понять, что сам он – ничто. Эти бесполезные кости, символизирующие разрушение его «я», утонут в грязном озере его иллюзорного "я".

Иные ламы совершают чод, пройдя сто восемь озер и сто восемь кладбищ. Тратят на это упражнение годы, бродя по всему Тибету, а еще по Индии, Непалу и Китаю. Кто-то удаляется в пустынные места, чтобы там ежедневно исполнять чод в течение долгого или короткого периода времени.

В чоде есть завораживающий момент – его не передашь, сухо читая описание ритуала в обстановке, совершенно отличающейся от той, в которой он отправляется. Как и многих других, меня привлек особый, суровый его символизм и фантастический природный фон, образуемый дикими местами Тибета.

Впервые начав свои странные паломничества в одиночку, я остановилась у чистого озера с каменистым берегом; окружающий пейзаж, голый и бесстрастный, лишенный и радости и печали, исключает и чувство страха, и ощущение безопасности. Здесь испытываешь только одно – погруженность в бездонную пропасть безразличия.

..........................

Вечер затенил яркое зеркало озера, пока я раздумывала над странностями мышления народа, придумавшего чод и множество других мрачных практик. Фантастическая процессия облаков, освещенных луной, прошагала вдоль соседних горных вершин и исчезла в долине, окружавшей меня войском едва различимых фантомов. Один из них выступил вперед по тропе из света – и внезапно растворился в темной, как ковер под его ногами, воде. Прозрачный великан, глаза его – звезды, сделал мне какой-то жест длинной рукой, высунувшейся из разлетающихся на ветру одежд. Что он, зовет меня или велит уходить?.. Не разберу.

Вот он подходит еще ближе – такой настоящий, живой... Закрываю глаза, прогоняя галлюцинацию.

Чувствую, как меня заворачивают в мягкий, холодный плащ, тонкая субстанция проникает в меня, вызывая дрожь...

Какие странные видения, должно быть, видели сыновья этих призрачных, диких мест, эти послушники, воспитанные в суевериях, посланные своими духовными отцами в ночь, – они одноки, воображение воспалено сводящими с ума ритуалами. Сколько раз во время бури, налетевшей с высокогорий, слышали они, наверное, отклики на свои заклинания и содрогались от ужаса в крошечных палатках, на расстоянии многих миль от людей.

Очень хорошо понимаю, какой страх испытывают исполнители чода. И все же думала, что во всех историях о трагических последствиях ритуала немало преувеличений, и относилась к ним со значительной долей скептицизма. Однако с годами собрала немало фактов, которые убедили меня, – стоит с большей верой относиться к этим рассказам. Вот один из них.

В то время я жила в палатке в пустынной степи Северного Тибета. Свой лагерь устроила рядом с тремя черными шалашами, где жили пастухи, проводившие лето со своим скотом на большом пастбище танг[71]. Случай, хотя это слишком приблизительное слово для определения неизвестных причин, привел меня сюда в поисках сливочного масла, оно у меня кончилось. Пастухи оказались хорошими людьми; мое присутствие рядом как женщины-ламы и покупательницы – можно разжиться серебром – восприняли не без удовольствия. Предложили присмотреть за моими лошадьми и мулами, что спасло моих слуг от большей части забот, и я решила дать людям и животным неделю отдыха.

Через два часа по приезде уже знала обо всем, что происходит в округе. По правде говоря, мало о чем там можно рассказать. Необъятные просторы безлюдных лугов простирались на все четыре стороны; их пересекали только потоки и одиночные горные кряжи, и надо всем раскинулось голубое небо, ясное и пустое. Но и здесь, в этой пустыне, есть кое-что интересное. Мне стало известно, что один лама, который жил где-то на севере среди монгольских племен, выбрал пещеру рядом с моим лагерем, чтобы практиковаться в медитации в течение летних месяцев. С ним, как сказали пастухи, двое трапа, его ученики; размещались они в небольшой палатке, установленной ниже по склону горы от жилища отшельника. Они часто бродили по ночам, выполняя религиозные упражнения. Иногда я слышала звуки их дамару, канглингов и дордже, сопровождавших ночные службы, проводимые на горе то в одном месте, то в другом.

Что касается ламы, звали его Рабджомс Гьяцо, он не покидал своей пещеры со дня приезда, три месяца назад. Из рассказов я поняла, что лама участвовал в проведении дубтхаба или каких-то других магических практик. На следующий день, на рассвете, я отправилась в его пещеру. Добраться туда мне хотелось, пока трапа в своих палатках, за утренними обязанностями, в надежде, что они меня не увидят, подойду к их учителю неожиданно и увижу, чем он занимается. Не слишком «по этикету», но, уже знакомая с обычаями тибетских лам, я боялась, что Рабджомс Гьяцо откажется принять меня, если я попрошу разрешения его посетить.

Следуя направлением, указанным пастухами, я легко нашла пещеру на склоне, нависавшем над долиной, – с него стекал журчащий ручей. Низкая стена из камней, глины и дерна, с занавеской из шкуры яка, пристроенная к доисторическому жилищу, обеспечивала ламе относительный комфорт и скрывала его от прохожих.

Но стратегия моя провалилась; как только я взобралась к пещере, мне навстречу вышел болезненного вида, лохматый парень в грубой одежде отшельника и остановил меня. С трудом убедила его пойти к учителю и попросить – не сделает ли мне одолжение поговорить со мной. Ответ он принес вежливый, но отрицательный. Лама не может повидаться со мной, но, если приду снова через две недели, примет меня.

Поскольку я уже планировала остаться еще на неделю и вообще не спешила продолжить путешествие, то не имела особых причин сетовать на небольшую отсрочку; но, с другой стороны, не знала, стоит ли ждать свидания с этим ламой. И потому просто сказала его трапа, что, возможно, приду, но необязательно.

Дважды в день один или другой ученик ламы проходил мимо моей палатки, чтобы взять молока у пастухов. Худой молодой человек, который остановил меня у пещеры ламы, привлек мое внимание своей жалкой наружностью, и я решила поговорить с ним – не помочь ли ему какими-нибудь лекарствами. На мои первые слова о медицинской помощи он ответил, что не страдает никакой болезнью; когда я стала расспрашивать о причине его столь неприглядной наружности, в его диких глазах появилось выражение сильного страха; никаких объяснений добиться от него не удалось. Попросила слуг попытаться узнать что-нибудь о нем у его товарища, но и тот избегал любых вопросов. В отличие от других тибетцев, которые не прочь поговорить, эти люди непривычно молчаливы. После моих расспросов они стали ходить к шалашам докпа[72]кружным путем, чтобы не проходить мимо моего лагеря, – ясно: не хотят, чтобы я вмешивалась, даже чтобы помочь; ну, оставила я их в покое.

Провела там еще семь дней и услышала, что в группе пастухов, устроившихся в миле от нас, посредине танг, умер человек; пожалуй, отложу отъезд, чтобы посмотреть на сельские похороны.

Торопясь изо всех сил, два всадника устремились к жилищу ламы (или, как его называли, докпа) – банагу гомпа, то есть монастырю, состоящему из нескольких черных палаток, в двух днях пути от их дома, чтобы попросить двух монахов отслужить службу над умершим. Только священнослужители, принадлежащие монастырю, с которым был связан умерший мирянин как духовный сын или покровитель, имеют право удовлетворить его нужды после смерти. А тем временем ученики чужого ламы, жившего по соседству, пошли поочередно читать религиозные книги над мертвым.

Друзья ушедшего в мир иной, узнав печальную новость, стали собираться со всех сторон, принося подарки, чтобы утешить семью в тяжелой утрате. Всадники вернулись с двумя монахами и несколькими светскими знакомыми. Затем перед разлагающимся телом, завернутым в саван и усаженным в большой котел, раздались причитания, звон колокольчиков, удары барабанов и цимбал в исполнении трапа; подали обильную еду и питье для всех присутствующих, как принято в подобных обстоятельствах. Наконец, когда все кончилось, мертвое тело понесли на небольшое горное плато, разрезали на куски и оставили там как последний дар хищникам.

Чтобы убедить докпа подчиниться освященному веками обычаю, соблюдаемому их налджорпой, чей костюм я надела, вечером я облачилась в зен[73] и пришла на место, куда отнесли труп, чтобы провести там ночь в медитации.

Луна, почти полная, красиво освещала простирающуюся у подножия гор громадную долину; по ней я прогуливалась, доходя до самых дальних скал. Ночные прогулки в этих уединенных местах имеют особое очарование – с радостью бродила бы целыми ночами; но кладбище – моя цель – всего в часе пути от лагеря.

Как только я приблизилась к кладбищу, вдруг послышался странный звук, хриплый и пронзительный, нарушивший совершенную тишину пустыни. Он повторился несколько раз, раздирая, казалось, покой спящей степи. Затем последовали ритмичные удары дамару. Этот язык понятен мне: кто-то (несомненно, один из учеников ламы) пошел туда и исполняет около трупа чод.

Рельеф позволил мне незаметно подобраться к небольшому холму и спрятаться за расщелину от лунного света: оттуда прекрасно видно исполнителя чода. Это тот самый тощий, болезненного вида трапа, которому я предлагала лекарства, в обычном потрепанном платье налджорпы: темно-красная юбка в складку, желтая рубашка с широкими рукавами и красный жилет китайского покроя. Но теперь он набросил на себя еще и монастырскую тогу, такую же оборванную, как и остальная одежда, только складки ее придавали высокому, истощенному монаху более достойный и внушительный вид. Когда я пришла, молодой аскет читал хвалебную мантру Праджняпарамита:

О мудрость, которая уходит, уходит.

Уходит в другой мир и далее – сваха!..

Монотонные бум-бум зычного барабана стали медленнее и наконец совсем затихли, молодой аскет, казалось, погрузился в медитацию. Через некоторое время он потуже завернулся в свою зен. Канглинг в его правой руке и дамару в правой издали агрессивное стаккато, он встал в вызывающую позу, словно обороняясь от невидимых врагов. «Я, бесстрашный налджорпа, – воскликнул он, – подавляю свое «я», богов и демонов! – Голос его зазвучал еще громче. – Эй, вы, ламы, духовные учителя, герои, кадома! Придите и присоединитесь ко мне в моем танце тысячами! – И начал ритуальный танец, поворачиваясь на все четыре стороны света и повторяя: – Я подавляю демона гордости, демона гнева, демона похоти, демона глупости!»

Каждое восклицание «Я подавляю...» сопровождалось топотом и ритуальными криками «цем шес цем!», они становились все громче, пока не загремели истинно угрожающими нотами. Трапа снял тогу и бросил на землю; отставил дамару и костяную трубу, расстелил палатку, схватив в одну руку колышек, а в другую – камень, и стал забивать колышки, читая слова литургии.

И вот палатка, непрочное сооружение из тонкого хлопкового материала, когда-то белого, а теперь посеревшего в лунном свете, установлена. Ее украшали надписи «Аум, А, Хум», вырезанные из синей и красной ткани и пришитые с трех соприкасающихся сторон. Несколько оборок из ткани пяти мистических цветов – красного, синего, зеленого, желтого и белого – свисали с маленькой крыши. Вся палатка какая– то поблекшая и потрепанная.

Явно взвинченный беспокойными мыслями, худой аскет смотрел на куски тела, разбросанные по земле, затем повернулся, будто оглядывая окрестности; казалось, засомневался и с тяжелым вздохом два-три раза провел по лбу. Затем, стряхнув с себя страх, схватил канглинг, громко дунул в него, сначала медленно, потом ускоряя ритм, словно созывал собрание, и вошел в палатку. Ночной пейзаж, оживленный этим спектаклем, снова обрел умиротворение.

Что мне делать? Налджорпа, как я знала, не выйдет из палатки до рассвета: смотреть больше не на что; медитировать не хочется – можно уходить. Но я не торопилась и продолжала прислушиваться. Временами до меня доносились какие-то ритуальные слова, затем тихое, неразборчивое бормотание и стоны. Оставаться дольше нет никакого смысла. Осторожно выйдя из своего убежища, я сделала несколько шагов вперед – и услышала тихое рычание. Передо мной быстро прошло какое-то животное. Волк... шум, производимый налджорпой, держал его на расстоянии, а теперь, когда все стихло, он решился подобраться к еде, оставленной для ему подобных.

Начав уже огибать скалу и спускаться вниз, я остановилась, услышав неожиданные восклицания налджорпы:

«Я плачу по счетам! Я питался тобой – съешь меня!

Эй, голодные, приходите и вы, терзаемые неудовлетворенными желаниями!

На этом пире, который дает моя страсть, моя плоть перейдет во все, что пожелаете.

Здесь я даю вам плодородные поля, зеленые леса, цветущие сады, белую и красную пищу, одежду и целебные снадобья!.. Ешьте! Ешьте!..»

Возбужденный аскет исступленно дунул в канглинг, издал ужасный крик и так стремительно вскочил на ноги, что ударился головой в низкий потолок палатки, и она упала на него. Некоторое время он выбирался из-под нее, потом появился с кривой усмешкой на перекошенном лице сумасшедшего, судорожно завывая и дергаясь, будто от сильной физической боли.

Теперь я поняла, что чод значит для тех, кто доводит себя упражнениями до такой степени, что впадает в гипнотическую зависимость от ритуала. Нет никаких сомнений – этот человек чувствует на себе укусы невидимых вампиров. Он озирался и обращался к невидимым зрителям, словно его окружала толпа потусторонних существ. Вполне вероятно, видит какое-то страшное видение.

Зрелище очень любопытное, но невозможно смотреть на это равнодушно – бедняга, пожалуй, убьет себя ужасным ритуалом. Так вот секрет его болезненной наружности, – я поняла, почему он считал, что мои лекарства не помогут ему. Мне не терпелось разбудить его, вырвать из лап ночного кошмара, но я все медлила: мое вмешательство против установленных правил. Кто начинает заниматься такой подготовкой, должен пройти ее без посторонней помощи.

Пока я раздумывала, снова послышался вой волка – он остановился на вершине холма. Оттуда, замерев от страха, животное, не отрывая глаз, следило за упавшей палаткой внизу, будто тоже видело ужасное видение. Налджорпа продолжал стонать в агонии. Нет, не могу больше этого выносить! И я поспешила к бедному сумасшедшему парню. Но, заметив это, он стал безумными жестами звать меня и кричать:

– Придите, голодные, ешьте мою плоть! Пейте мою кровь!

Это уж слишком – он принял меня за призрак! Несмотря на жалость, я чуть не рассмеялась.

– Успокойтесь! – обратилась я к нему. – Здесь нет никаких демонов! Я та почтенная женщина-лама, которую вы знаете!

Но он даже не слышал моего голоса и беспрерывно обращался ко мне словами ритуала.

Подумав, что тога, которая на мне, придает мне, вероятно, сходство с привидением, я сбросила ее на землю и заговорила снова:

– Ну же, посмотрите на меня! Узнаете?

Все бесполезно – несчастный послушник совсем сошел с ума: простирает руки к моей ни в чем не повинной зен и обращается к ней как к вновь прибывшему фантому. Почему я не оставила его одного и не ушла, не вмешиваясь в этот спектакль?! Только еще больше его запутала. Пока я раздумывала, что делать дальше, молодой человек, бродивший вокруг палатки, споткнулся о колышек и упал на землю: лежит и не двигается, будто потерял сознание, а я наблюдаю и жду, сможет ли встать, но не смею подойти ближе – боюсь напугать его еще сильнее. Спустя некоторое время он пошевелился, и я решила, что мне лучше уйти, пока он не заметил меня снова.

Надо сообщить ламе, что случилось с его учеником. Видно, он часто впадает в подобное состояние во время чода; быть может, учитель обратит на это внимание, тем более что сегодня ночью парень был совершенно не в себе. Рабджомс послал бы других трапа – принести его оттуда и избавить тем самым бедного послушника от нескольких часов страданий. Другого способа помочь ему я просто не представляла.

Я спустилась к тангу; по дороге время от времени до меня доносились звуки канглинга, иногда им отвечало завывание волка. Затем шум постепенно стих, и вскоре ничего не стало слышно совсем; с радостью погрузилась я в величественное, мирное молчание этих пустынных мест.

Слабый свет небольшой алтарной лампы крошечной звездочкой светил на горном склоне, указывая на жилище отшельника. Обойдя палатку его помощников – спят уже, наверное, – я быстро поднялась к пещере. Рабджомс Гьяцо сидел скрестив ноги и медитировал. Не двигаясь он только поднял глаза, когда я открыла занавеску и обратилась к нему: в нескольких словах рассказала о состоянии, в котором оставила его ученика. Он слабо улыбнулся:

– Вы, кажется, знаете чод, джетеунма[74]. И вы действительно...

– Да, я тоже практиковала его.

Он не отвечал. Через некоторое время, так как лама ничего не говорил и, казалось, забыл о моем присутствии, я снова попыталась воззвать к его состраданию:

– Римпош[75], серьезно предупреждаю вас – я немного разбираюсь в медицине, – ваш ученик может сильно подорвать здоровье и сойти с ума от испытанного ужаса. Ему показалось, что его на самом деле едят заживо.

– Так и должно быть, – откликнулся лама с тем же спокойствием, – но он не понимает, что сам пожирает себя. Возможно, поймет позднее...

Чуть не сказала ему, что парень прежде даст возможность другим кандидатам на изучение тайных знаний справить чод над собственным трупом. Вероятно, лама догадался, что я собираюсь сказать, – не давая мне произнести ни слова, добавил, слегка повысив голос:

– Кажется, вы говорили, что имели некую подготовку в «Кратком Пути». Разве ваш духовный учитель не говорил вам о риске и разве вы не согласились рисковать, имея в виду три опасности: болезнь, безумие и смерть?..

Нелегко освободиться от заблуждений, – продолжал он, – чтобы стереть мираж воображаемого мира и очистить мозг от фантастических реалий. Просветление – это драгоценный камень, и покупают его по высокой цене. Есть много способов достигнуть тарпа[76]. Вы можете следовать другому способу, менее грубому, чем тот, что избрал человек, которого вы так жалеете, но, уверен, будете так же упорны, как мой ученик. Легкий путь не доведет до цели. А теперь, умоляю, возвращайтесь в свой лагерь. Приходите ко мне завтра днем, если хотите.

Бесполезно что-либо добавлять: идеи, высказанные ламой, широко распространены среди тибетских мистиков. Поклонившись и пожелав спокойной ночи, я вернулась в свою палатку. На следующий день воспользовалась разрешением Рабджомса Гьяцо и в последующие несколько дней, которые провела в той местности, заходила к нему несколько раз. Не будучи великим ученым, он обладал довольно глубокими познаниями по многим предметам, и я радовалась знакомству с ним.

Врожденная склонность во всем сомневаться и не брать ничего на веру не позволила мне воспринимать как истину многие ужасные истории о практике чода, рассказываемые в Тибете. Оставаясь при мнении, что драматические события, свидетельницей которых я стала, – исключения, я все же чувствовала: ощущение, что тебя пожирают во время этого ритуала, и истощение послушников не редкие случаи. Кроме уже рассказанного, я лично знала о двух-трех случаях такого рода; учителя этих несчастных кандидатов в налджорпы, как и Рабджомс Гьяцо, отказывались вселить в своих учеников мужество, раскрыв перед ними субъективную природу подобных ощущений. Более того, как я уже упоминала, большинство учителей-мистиков придерживаются той точки зрения, что эти ощущения не всегда субъективны.

Канонический текст чода и его сценическая часть, как говорят, работа некого ламы, Падмы Ригдзина, главы секты Дзогчен[77], жил он примерно двести лет назад.

В 1922 году я посетила его преемника или, скорее (в соответствии с тибетскими верованиями), его самого: после нескольких смертей и новых рождений он все еще занимает место настоятеля гомпа Дзогчен. Дикий вид места, где расположен монастырь (на берегу обширных северных степей, поросших ковылем), так подходит, чтобы настроить сознание на фантастические, мрачные размышления, хотя Падма Ригдзин, принимавший меня, ничуть не казался погруженным в меланхолические раздумья. Коммерческие планы совместно с детскими капризами – вот что занимало его: он подробно расспросил меня о Французском Индокитае и Бирме, интересуясь их импортом и экспортом; особенно желал знать, можно ли выписать оттуда павлинов, так как страстно желал включить этих птиц в свою зоологическую коллекцию живых животных.

Вдали от роскошных апартаментов ламы тулку изолированно стояли скромные жилища монахов, – их мрачный вид и окружающая мистическая атмосфера куда больше отвечали общему настроению.

Некоторые из этих цам хангов[78] занимали полные отшельники, не поддерживающие ни с кем никаких связей. Среди них одни намеревались приобрести сверхнормальные психические свойства и магические силы, другие погрузились в мистическое созерцание, – по мнению, распространенному в этой секте, оно приведет их к духовному просветлению.

Долгое время монастырь Дзогчен был известен как центр, где преподаются и практикуются тайные методы психофизических тренировок.

Те, кто обрел плоды чода, могут обойтись без его театральной стороны. Разные фазы представления всплывают в сознании в процессе молчаливой медитации, а вскоре даже эти упражнения становятся ненужными.

Тем не менее некоторые из гомченов иногда встречаются, чтобы исполнить чод вместе, – либо потому, что им приятно вспоминать старания, приложенные в годы ученичества, либо по каким-то другим причинам, известным только им самим. В таких случаях мрачный ритуал меняет свой характер и превращается в мистический пир – торжествующие налджорпа наслаждаются полной свободой.

У меня была редкая возможность видеть этих аскетических, высоких мужчин из Кхама, облаченных в живописные костюмы отшельников, с заплетенными в косы волосами, доходящими до ступней. Под звездным небом, под странную музыку ручных барабанов и костяных труб они танцевали на высочайших вершинах планеты, среди величественных диких красот. На их восторженных лицах сияла гордая радость: им удалось отбросить чувства, лихорадящие их сознание надеждами и страхами, с помощью «пламенной жажды» и «утомительной гонки за миражами». А затем они погружались в бесконечную медитацию до самого рассвета; наступая, он освещал их скрещенные ноги, прямые спины и устремленные вниз взгляды – все их неподвижные, словно каменные фигуры. Это было незабываемое зрелище.

Александра Давид-Ниэль. 

Социальный обмен
This site uses encryption for transmitting your passwords. ratmilwebsolutions.com